Г. Д. Гребенщиков
Алтай - жемчужина Сибири
7. Алтайский эпос
сякий народ, особенно в своей неволе и в нищенстве, хвалится своим прошлым и считает это прошлое самым лучшим, что могло быть лучшего среди всех народов и времен. В этом случае наивное невежество помогает упиваться счастьем от сознания, что никаких других народов на свете, кроме, скажем, сайотского или каргинского, не существовало, а если и существовали, то только для того, чтобы восхищаться доблестью, силой и красотой народа сайотского или каргинского. Мало того, когда такая уверенность крепко продолжает жить в одном каком-либо народе и он всюду хвалится ею в своих былинах, сказках или песнях, постепенно и соседние народы начинают верить в это и постепенно доказывать свое ближайшее родство такому славному народу. Так, многие народы, потерявшие или забывшие всю красоту своего прошлого, доказывали каргинскому народу (в верховьях Енисея) свою принадлежность к каргинской кости. Но не так легко каргинцы принимали таких претендентов, но и не отвергали их, а предлагали доказать свою принадлежность, например, следующим способом.
Собирались все народы на большой праздник. Все наряжались в лучшие одежды, чтобы могли похвалиться женщины своим искусством вышивать и украшать мужское и женское платье. Распевались все лучшие песни и былины, рассказывались все лучшие сказки и легенды, разумеется, о доблести богатырей-каргинцев. Показывались самые лучшие скакуны, а главное, показывалось лучшее национальное искусство — попадать из лука в кнут, летящий на мизинце скачущего на самом быстром коне всадника. И вот, если претендующие быть каргинцами попадали в кнут так, что от стрелы он рассекался или сшибался с пальца всадника, — значит, каргинское происхождение доказано. Если же стрелец не мог попасть в летящий кнут — значит, должен научиться... И претендующие изо всех сил старались научиться этому искусству в совершенстве, а отсюда вы легко поймете, как увеличивался этот замечательный народ самыми отборными наездниками и стрельцами и как каргинцы стали самым непобедимым народом во Вселенной.
И, разумеется, разве можно отрицать глубокий смысл и красоту такого или подобного улучшения тех или иных доблестей того или иного народа. Тем более, что сколько народов, столько и отдельных, никем другим не подражаемых доблестей.
Носителями таких доблестей являются, конечно, богатыри, принимающие разные образы и вырастающие до размеров самых больших горных хребтов, которые в действительности и показываются как уснувшие и окаменевшие богатыри, которые в свое время встанут... О, тогда держись враг! Тогда поберегись обидчики или несправедливые властители!
Так, сойотский богатырь Ак-Кебек, ездивший только на бело-голубом коне, перепрыгивал на нем реки и озера, и доблесть всех сойотов — уметь скакать на лошадях через широкие потоки и переплывать на них все реки и озера стала лишь сойотской доблестью.
Теленгинский богатырь Ер-Токсын прославился охотой на протяжении всей реки Ала-Ирт, которой дал новое имя Абакан, то есть медведь-хан, и, кроме того, дал имена истокам, составляющим эту реку. Но богатырь Уйдзен-Пег' перескочил без лошади через Абакан, и эти доблести— охота и умение давать название рекам и горам и умение прыгать через реки без лошади — опять-таки оставили сказки и песни и горячих последователей.
Богатырь Пуга-Меке заслужил бессмертную славу у потомства тем, что сделал лук из турьего рога и из этого лука убивал летящего за облаками журавля и плавающую на дне глубокого озера щуку. Когда он умирал, сраженный на охоте нечаянной стрелой из его же лука, пущенной его племянником, то предсказал:
"Так как на Алтае нет другого, подобного мне стрелка, то будут скоро расти в долинах белые березы, а вместе с ними завладеет всеми алтайскими народами белый царь...".
Предсказание его свершилось, и алтайцы, видя неподалеку от своих юрт русские четырехугольные избы, стали распевать повсюду песню:
Рубящий дом о четырех углах—
Топор остер!
Сорок племен угнетающий—
Русский царь!
Возьми, друг, шестисуставный камыш, заиграем—
Вечерняя заря взошла...
Давай, друг, убежим!...
(Алтайский альманах, под ред. Г.Д. Гребенщикова, 1914).
Но вот нашелся среди угнетенных алтайцев сильный и смелый великан по имени Канза, который восстал против белого царя, и, конечно, имя этого смельчака стало священным для всех родов алтайского народа.
Но недолго воевал Канза — русская полиция заманила силача и великана к красивой женщине, напоила его огненной водой (водкой) и изловила. А так как Канза даже и пьяный не хотел отдаться живым и, благодаря своей великой силе, смог сокрушить всех, кто к нему приблизится, то чиновники, по позднейшей о нем песне:
Зацепили Канзу за ребра
Железными крючьями
И посадили Канзу в тюрьму,
Построенную из железных гор.
И стали распевать алтайцы новую песню-импровизацию, когда видели русских или слышали русскую речь:
Ой, эта тюрьма, что построена русскими,
Тюрьма, в которой Канза умер...
И эти слова, что русский говорит,
Больно скребут у меня под ребрами.
И стал вырастать Канза в великого богатыря, в такого великого, что лежит железной горой, а русские по нему ползают, как муравьи.
По рассказам некоторых алтайцев, русские даже сами о Канзе книгу написали, и книга эта у алтайцев была, только русские, боясь алтайского народа, переменили имя Канзы и назвали его Гулливер...
И, конечно, надежда на то, что спящие хребты Алтая — окаменелые богатыри — скоро встанут и явят истинное лицо алтайского народа, все еще ласкает сердце скромного алтай-кижи. И хотя отчасти эта мечта осуществилась в виде возникновения самостоятельной Ойротской республики, алтайцы все-таки, опираясь на сказания и легенды прошлого, ожидают более чудесного и великого будущего.
