бурят с древних времен принято лечить больных пением особых духовных песен, называемых "заяны".

Когда кто-либо в семье тяжело заболел, зовут особого певца, тот начинает петь "заян" и поет так хорошо и увлекательно, что к нему присоединяются все члены семьи больного, а на их пение заходят прохожие мимо избы, и так набирается целый хор. Тогда все входят во вкус пения с такой страстью, что покидают избу больного и идут в соседнюю. Те бросают свою избу и, присоединившись, идут в следующую. Так накапливается толпа целой деревни, и всей деревнею идет в соседнюю деревню ("Сборник в честь Г.Н. Потанина", 1902 г.). Забывают о пище, о сне, обо всем житейском и так ходят и поют, меняя песни и мелодии и вырастая в целую насыщенную экстазом армию. Это может длиться целыми днями, пока все исступленные певцы начинают бичевать друг друга, и, бичуя, не чувствуя никакой боли, все-таки поют заяны. Наконец, изнеможение побеждает, и все постепенно начинают засыпать, где придется... Хорошо выспавшись, начинают искать свои деревни и дома. И заян кончается до следующего накопления неведомых сил.

Потребность в песне в Сибири - неотвратима. Там, кажется, сами поют леса и горы и заставляют петь далекие, безмолвные просторы.

Красота и сила некоторых сибирских песен настолько велика, что творит истинное чудо даже в сибирской каторге.

Так, известный писатель Сергей Елпатьевский, проведший много лет в сибирской неволе, в одной из своих повестей рассказывает случай, как однажды весною молодой невольник, во время прохода партии по тайге, так исполнил одну песню под названием "Отлетает мой соколик", что вся стража и конвойный начальник заслушались и даже прослезились и не заметили, как арестант на их глазах ушел в тайгу и не был никогда разыскан.

По временам и сама жизнь сибирских народов похожа на причудливую оперу. В особенности красочны и содержательны свадебные обряды, как у русских, так и у инородцев.

Красиво и пышно обставляется весной перекочевка киргизов от их зимних стойбищ на летнее "джайляу", то есть на свежее пастбище. Все торжественно одеты в самое лучшее, подобраны лучшие бегунцы, и когда устраивается массовая "байта", по ковыльной степи несутся сотни всадников, состязаясь в быстроте коней. Наконец, чинно и внушительно проходит выбор их старшин на волостных или уездных съездах. И восхитительны киргизские легенды о жизни и любви их богатырей и ханских дочерей, и высок полет киргизской фантазии в запредельность.

Вот образцы их дум, изображенные в одной поэме под названием "Киргиз" (Густав Зелинский, перевод Г.Д. Гребенщикова). О грозе:

"Но сверканья беспрерывны,
Будто зеркало, все небо.
Будто сам Аллах на тучах
Встал, струя свой свет на землю.
Гром, как крик его могучий;
Точно мир преображая,
Рушит он, роняя в бездну
Грешных стран его осколки".

Или вот еще о полете в небо киргизского всадника:

"Скачем, скачем - нет предела,
Вот земля уже исчезла-
Скрылася во мгле.
Но в лихом, воздушном беге,
Со звезды на звезду скачет,
Мчится борзый конь.
От копыт летят осколки
Звезд разбитых в пропасть мрака-
Так несет нас конь...".

И наконец, вот как умирают влюбленные, когда их настигает степной пожар, посланный им вдогонку врагами их счастья:

"И сказал он ей, лаская:
"Мы спасемся, ай-налаин".
И все трое смело, гордо:
Конь, Джигит и Кыз-Джемеля-
В пламя адское несутся,
Чтоб могилу перепрыгнуть.
Вот уже одеты дымом,
Вот волной огня обвиты,
Но бегут изнемогая,
Чтоб спасти любовь святую.
Но уж вспыхнул конь и, взвившись
На дыбы, заржал прощально
И упал, свой дух отдавши
Воле двух сердец влюбленных.
И Джигит, взглянув на небо,
Бросил дерзкое проклятье,
И прижав к себе Джемелю,
Зашептал: "Наш путь окончен.
И горящий взор в лицо ей
Утопил, целуя очи.
И прощаяся друг с другом,
Оба с жизнию простились
И одним последним вздохом
Вознеслись их души к небу...

Если простор степей с их безмолвными курганами побуждает киргизского всадника к свободной и протяжной мелодии, то у народов Алтая песня складывается и звучит совсем иначе. Громадные горы, величавая красота и непрерывный шум бесчисленных рек подавляют всякую мелодию. Поэтому алтайцы поют очень тихо, для себя, чтобы лучше думать и слушать свои думы, вызванные их тихими, своеобразно-примитивными напевами.

Но их нежность так же тонка, как и тонок голос, которым поют песни чаще всего всадники-мужчины.

"Серебряная птичка чирикнет над моим лбом,
Однако это ты вспомнила обо мне, любимая моя".

Или:

"На берегу сахарного озера Кой-ган, Кой-ган
Жила-была красавица - девушка Гона-ган, Гона-ган.
Ты бегаешь, как горная серна, Кой-ган, Кой-ган.
Ты смеешься, как вершина горы утром, Гона-ган, Гона-ган".

Или еще:

"У звезды Золотой Кол привязан, чей бегунец, чей?
Лежащая на облаке с нежным телом - чья красавица, чья?".

(Золотой Кол - так некоторые алтайцы и монголы называют Полярную звезду)
Кроме любовных песен алтайцы часто напевают свои импровизации, посвященные Алтаю, который, как прекрасную страну, они особенно остро чувствуют и любят. Они часто изображают его как богатыря и хана, который, снаряжаясь в поход:

"О шестидесяти шести пуговицах надевает золоту курму
(курма - верхняя одежда),
О девяносто девяти пуговицах надевает черный панцирь,
Опоясывает колчан, из которого стрелы торчат, как оголенный лес,
Берет в руки копье, похожее на голую лесину,
В стремя ногами вступает, и, изогнувшись в три угла,
Выезжает в путь - Алтай - Бучан - Богатырь"

("Алтайский альманах" 4', под редакцией Г.Д. Гребенщикова, 1914 г.)

Или еще:

"Трехуголен ты, Хан-Алтай,
Когда взглянешь на тебя с высоты,
Со стороны поглядишь на тебя-
Ты блестишь, как девятигранный алмаз.
Когда же со ската горы окинешь взором тебя,
То, как плеть расплетенная, тянутся хребты твои..."