III. ОЙРОТ-ПАСТУХ В ГОРАХ ДУМАЕТ

Когда это было и сколько длилось - никто не знает, потому что у Алтая счета годам не велось, а у богатырей о времени не спрашивают. Может быть год прошел, может быть тысяча лет.

Рос Урсул-Ойрот, как самый простой пастушонок- заповедано ему Ульгенем пройти земную жизнь со всеми нуждами и обидами, как самому простому Алтай-кижи.

Однажды, когда он поравнялся ростом с юношами, он был со своим стадом на широкой поляне близь озера Джайлю и под баюкающий шепот ковылей почуял, точно выпал из какой-то давней тишины.

До сих пор никогда не слышавший даже собственного голоса, он умел лишь понимать, что говорили повелевавшие ему отец и мать и пастухи, но никогда не слышал, чтобы так чудесно шелестели листья и хвоя на деревьях, ласковые, как дыхание ветерка. Никогда не слышал, чтобы птицы могли петь такие радостные песни. Никогда не слышал, чтобы волны озера так ясно и красноречиво рассказывали ему о том, как прекрасно и чудесно все, что он слышит и видит.

Прояснилась его память с ясностью весеннего полдня и вспомнились все дни и годы, проведенные в бедной юрте пастуха Башкауса и жены его Чельчи.

Вспомнил, как впервые познал жгучесть огня, как впервые изведал жажду и голод, как впервые почуял тоску одиночества покинутого в юрте ребенка.

Однажды, когда Чельчи ушла за хворостом для очага, Урсул увидел, как красиво и ласково тлели угли в очаге посреди юрты. И захотелось ему пить и есть эти ярко-красные кусочки. Подползши к очагу, он взял рукою самый яркий и красивый уголь и потянул его в рот. И не понял, что случилось. Даже не слыхал своего крика, но откатился от костра и как выброшенный камень очутился за порогом юрты. И только на пахучей траве почуял, что вся обида идет от обожженых рук и губ, но замолчал и услыхал впервые непрерывный шум, шедший с двух сторон: снизу, от многого множества бегущей по камням воды, и от соседней темной лиственницы, которая раскачивалась, шевелила множеством темных крыльев и кивала Урсулу, как ласковая мать. А над верхушкой лиственницы он увидал такое, отчего совсем забыл о боли обожженных рук и губ. Потому что там было голубое и бездонное, и такое тихое, и такое беспредельное Нечто, опиравшееся на вершины гор, - сплошная голубая крыша над долиной... И налились глаза Урсула густо-синею эмалью, засмеялись и не в силах были оторваться от высот. Когда же он взглянул опять на лиственницу, то глаза его опять наполнились сплошною чернотой и страшной строгостью удивления.

Так познал Урсул-Ойрот всю сладость и силу безмолвия, так познал огонь и воду, землю и небо, которые были для него лишь частями Единого Ожидания.

Плескалась вода в озере и в горных потоках, вечно пела или говорила, или принимала в глубину свою все небо, с облаками и бездонностью, а Урсул бродил и бегал среди множества темных лиственниц и елей и кедров, они ласково махали ему лапами, кивали головами и, молчаливо подпирая небо, учили молчаливому Ожиданию.

Познал Урсул тепло и свет огня опасного, питающего и веселящего. Познал и твердость камня молчаливого, и недосягаемость блуждающих по небу и тоже молчаливых туч, и неусыпную лучистость молчаливых звезд, и поклоны трав, цветов и ковылей в лугах, и молчаливый зов далеких синих горных долин.

Только не знал еще Урсул сладостной быстроты конского бега и не знал, что существует на земле стыдливое волнение под взглядом нежно зовущих девичьих глаз...

Вот впервые позади отца, он был посажен на седло коня и впервые выехал на высоту соседней седловины, с которой впервые развернулся для него весь необъятный мир - все голубое озеро Джайлю, закованное кольцом синих гор.

Знакомо пахло от отца барсучьим жаром и дымом родной юрты. У Башкауса ветер расплел черную косу и концом ее щекотал лицо и голову Урсула. Чубарый конь шел зыбким шагом и матерински укачивал. Земля и горы строго шли кругами назад, а за голые ноги Урсула хватался цветущий шиповник. И пел отец, баюкал горы, и горы качались, вторили отцу и грозили повалиться всею тяжестью под крутой откос, а внизу под откосом скакали через камни, пенились и шумели, шумели белогривые волны озера. И не было конца кругу голубой воды и гор.

А Башкаус пел высокой, тонкой нотою:

Бывает ли тополь выше горы? Бывает ли красавица лучше моей?

Так своей Чельчи, Урсуловой матерью хвалился пастух. И вспомнил Урсул запах матери, такой питающий и усыпляющий, смешанный с запахами дыма и ветками богульника и вереска, которые она всегда носила в дар огню в очаге юрты.

Бывает ли конь быстрей моего? Бывает ли сын-богатырь милей моего?

И большая, твердая, пахучая рука нащупала позади голову Урсула - тут ли Богом данный сын? Смолистые пальцы торопливо вытерли нос Урсула, а хорошо показанные отцовские зубы послали блеск нежной радости.

У коновязи на Востоке чей бегунец? Чей? А на бегунце на этом чей молодец? Чей?

И вдруг, как бы от радостного смеха двух богатырей, сидевших на Чубаром, повалились одни горы на другие. Чубарый вывез-их на первую седловину и открыл Урсул глаза на новый беспредельный мир Ульгеня.

Это были высокие альпийские луга над озером Джайлю, на которых паслись многочисленные табуны и стада великого Хана-Агана. И впервые познал Урсул радость, что не посторонним был здесь человеком отец его Башкаус, а был он ханским пастухом. И захотелось ему самому скорее вырасти, чтобы самому сесть на Чубарого и стать самым лучшим, самым верным пастухом Хана-Агана. Чтобы выехать на горы, свистнуть, крикнуть и табуны гулкою толпою сгрудились бы и побежали туда, куда погонит их лучший всадник - пастух. И вдруг крикнул Урсул на воображаемые табуны:

- Эй-гей, табуны! Урсул на коне за вами бежит!

Крикнул и, впервые услыхав свой голос, юноша-Урсул очнулся и увидел, что он пеший овечий пастух, не знающий сладостного конского бега под собою. Чубарый не умеет быстро бегать, состарился, а другого коня нет у старого Башкауса.

Беден Урсул-Ойрот-Пастух, но это ничего! Хан-Аган-Богатырь богат - это хорошо! Алтай богат - это хорошо. Весь Божий мир богат - это так хорошо. А самое великое Урсулово богатство вот оно: он видит озеро Джайлю, видит вершины гор, видит густые леса, зеленые луга, цветочные ковры. Урсул слышит кукушку и жаворонка, Урсул слышит прибрежную волну и ласковый шепот деревьев. Урсул чует нежные объятия душистого горного ветра.

И сама собою складывается первая песня Урсула:

Ох, хорошо, светло, легко жить пастухом! На девятой весне стал Урсул пастухом. Бабочка на цветок садится мед кушать. Урсул-пастух может песни петь круглый год.

Да, на девятую весну своей жизни стал Урсул пастушонком, веселым, улыбчивым, быстроногим как марал. Без коня - быстр бег его. Без стрелы - остры черные глаза его. Как молнии светлые думы его.

Когда исполнилось двенадцать весен - поручили пастухи Урсулу гнать стадо молодых баранов в ханскую ставку - на выбор хану на завтрак самого хорошего барашка.

Широко развернулась на изумрудном лугу ханская ставка - бисер из желтых и белых круглых юрт. Как стрелы носились всадники от ставки к ставке. Как муравьи кипели слуги между юрт. Не мог Урсул всего подробно рассказать даже Чельчи - восторг остановил дыхание. И радовался Урсул чужой радости так, как не умеют радоваться своим радостям все ханы и цари земли.

На пятнадцатую весну впервые увидал Урсул и самого Хана-Агана. О, это был наверное сам воплощенный Хан-Ульгень. Конь в серебре, седло в золоте, сам в лисицах и в собольей шапке. Голос - труба, взмах плети - ужас, взгляд - грозовая молния в полуночи.

Так думал и напевал Пастух-Ойрот-Урсул в горах в тот первый день своей семнадцатой весны, когда впервые услыхал он сладостную звучность музыки своего голоса.

Но вот опять умолк Урсул и песня его прервалась, и думы его замерли. Потому что увидал Урсул невиданное чудо, о котором невозможно рассказать даже самому себе. Только затих и замер на месте Урсул-Пастух.

Нету слов таких на языке Урсула, чтобы рассказать это словами. Нет цветов таких во всех лугах Алтая, чтоб сравнить это с цветами. Нету птичьих голосов таких во всех лесах и на горах Алтая, чтобы сравнить ту музыку с земными голосами.

И почему так стало грустно - грустно от такой великой, светлой радости? Почему так приумолк и запечалился молодой пастух?

Ай-ай, запечалился и погасил свои думы и песни Урсул. Потому что понял он в первый раз, что не ханский сын, а пастушеский. Оглох ко всем голосам и звукам Урсул. Зазвучал в нем новый серебряный колокольчик, не земною песней прозвучал веселый малиновый смех, не Урсулов смех... Чей?

Проскакала мимо овечьего стада на белой кобылице юная дочь Хана-Агана, такая же, как та... Какая? Урсул никогда не видел и не знал никакой другой, но все-таки она была такая же, как та давно-давно где-то знаемая, самая родная, самая далекая и близкая, которую до своего рождения Урсул видел, которую до первого пробуждения чуял... Катын-Су!

И не стало больше солнечного света для Урсула. Замолчали и высохли все реки в руслах своих. Остановились на путях небесных облака. Засохли травы и цветы в лугах. Умерли все птицы в гнездах и на перелетах. Только жило и стояло перед взором пастуха Урсула смугло-розовое девичье лицо. Только чуял он луч света из веселых черных глаз мелькнувшей всадницы. Только слышал незабываемую музыку ею брошенного мимолетно оклика:

- Эй, догони, пастушок!

Давно это упало с уст ее. Уже давно исчезла, унеслась в горах, но перед глазами пастуха Урсула она все еще несется, скачет, улыбается и повторяет:

- Эй, догони, пастушок!

И не слышал сам себя Урсул-Пастух. Пел, разливал первую печаль по заре, заливал своей тоскою синюю гладь озера, заглушал все голоса рек и ветра, а сам снова не слышал себя.

Но зато весь Алтай, вся земля, все небо, все ночные звезды слушали Урсула-Ойрота-Пастуха и молчали, молчали, молчали.

Потому что, когда беззаботная юность поет - все подпевают. Когда же проснувшаяся первая любовь поет - все молчат, все слушают, все вспоминают, все ждут - все благоговейно молятся.