XI. В Храмах искусства и науки

Из цикла "Письма к друзьям"

Достояния науки и плоды искусства, собранные в холодной северной столице, искупают собой многие отрицательные стороны "гнилого города".

Я не берусь, разумеется, делать сколько-нибудь обстоятельного обозрения "храмов муз", но хотел бы бегло поделиться тем настроением, которое навеяли на меня некоторые из их сокровищ. В Эрмитаже, например, меня захватывал нижний этаж с его документами древней жизни... Все эти потрескавшиеся и пожелтевшие статуи и группы, тысячелетние египетские саркофаги и памятники, иероглифы и орнамент, кости и оружие -- все это воскрешает то далекое былое, в котором так заманчиво его таинственное и неразгаданное... Хочется вдуматься, все понять, во всем разобраться, но не хватает широты мысли, чтобы все это охватить и усвоить как целостное и гармоничное... Явным становится лишь одно: эти остатки древности -- живое предание о том, из чего явились мы; это оружие и доспехи, бронза и вещи наших предков, наших далеких пращуров, давно и навеки убаюканных и распыленных временем... И мы сами кровно, хотя и через глубокие века, связаны с ними... Если мы вернемся по нити наших родословий, мы неизбежно придем извилистым, но беспрерывным путем к ним и еще глубже, через них, к началу начал...

Путем созерцания здесь невольно приближаешься к красоте и останавливаешься на чем-либо немногом, но значительном и близком твоей душе. Трудно сказать, что лучше. Мы, профаны в искусстве, иногда восторгаемся тем, что слабо или старо.

Задержавшись перед бытовыми сюжетами, иногда изумляешься не тому, как они изображены, а тому, что в шикарных залах "храма муз" на почетных местах нашли себе уют неприглядные, грязные и оборванные живые русские мужики с их горем и нищетою или с беззаветным и простодушным весельем... Задержит на час, на два какой-либо морской пейзаж, унося мысль далеко-далеко, вслед за свободными волнами; или увлекут старые полотна с библейскими и историческими сюжетами. Но больше всего привлекают внимание некоторые скульптурные произведения.

Задержу ваше внимание еще на одной работе.

Там, где находится "Нестор" Антокольского, поставлена скульптура, кажется, Бельского (хорошо не помню). Называется она "Сон". Лежит спящая молодая женщина, высеченная из белого мрамора. Не могу передать достоинств этой работы, но верю, что наиболее впечатлительные и чистые молодые люди, посмотрев на эту женщину внимательно и долго, могут влюбиться в нее до потери рассудка, как влюбились многие художники в Венеру Милосскую. Кажется, что она дышит и видит дивные, святые сны; она так чиста и прекрасна, что на нее хочется молиться, как на идеал самого святого и прекрасного на земле. И думается, что скульптор, создавший такую работу, на том свете попадет в рай и встретит там свой мрамор воскресшим и одухотворенным.

Так, с каждым днем, приходя в хранилища произведений искусства, все больше отравляешься жаждою знаний, все больше задумываешься над убожеством своих личных знаний, и жизнь, в ее целом, вырастает во что-то непостижимо огромное и такое, чего не разгадать, не взвесить никаким гениям и мудрецам. И за все это больше влюбляешься в нее и в человека, одаренного таким бесценным богатством, как неиссякаемая творческая мысль...

С каждым днем делаешь для себя новые открытия и торопишься шире распахнуть сердце для восприятия красоты и благодаришь судьбу, что в душе все меньше останется места злу и скучному безумью.

После осмотра музеев искусств я прошел в музей наук... Я шел не как ученый или исследователь, но как простой любопытствующий. Здесь на меня жизнь глянула совершенно иными, простыми и подлинными, но так же мудрыми и загадочными глазами.

Зоологический музей -- это целый животный мир.

И все это для того, чтобы вечное движение не останавливалось ни на секунду, чтобы творение жизни неуклонно и уверенно шло дальше, в бесконечность, к своей цели -- бессмертию!..

И эти мотивы мы увидим всюду и во всем, где искренно и любовно применен разум человеческий.

Целый день бродил я по залам этнографического музея, где отображены люди и племена со всего лица земли русской, заходил в аквариумы и зимние сады, в галереи и церкви, и всюду видел и чувствовал бессмертную мудрость жизни, а главное, то, что возвышает человека над животными и окружает его ореолом духовной красоты. И оттого на душе было отрадно, и даже вечные, влажные сумерки петербургских улиц не могли затмить светлого, приподнятого настроения, и даже то, что придет смерть, не казалось страшным, так как от этого не поколеблется осмысленное, красивое в жизни ни на волос... А надежда на то, что, может быть, еще кое-что удастся узнать и увидеть в необъятном мире Божием, -- освещала, как факелом, пути к будущему, которое, несомненно, лучше настоящего... И потому всякий час досуга хотелось отдать жадному любопытству и возможно больше вдохнуть образов и звуков красоты.

Торопясь в театры и оперы, на симфонические вечера и на собрания кружков, не чувствовалось усталости и уж, конечно, было не до скуки.

Заканчивая это мое несколько повышенное по тону письмо, сознаюсь вам, что не стыжусь своего радужного оптимизма, который так энергично изгоняется теперь авторитетными отрицаниями жизни.