Г.Д.Гребенщиков
Милые друзья!
Не отвечал на ваши письма так долго не только потому, что не хотел вас огорчать всей здешней правдой. Уж очень тяжела Америка первые три года даже для тех, кто имеет в ней лучших друзей и удачу. Но после трех лет упорного труда, терпения и всевозможных испытаний могу сказать: Америка все еще строится и потому является страной действительно неограниченных возможностей. Впрочем, всякий здесь по-своему находит путь ко благу, да и благо понимается разнообразно.
Об этом как-нибудь потом.
Но вот здесь, среди лесистых холмов, у слияния двух древне-индейских рек Хусатоника и Помперага, я нашел то, что имел только на Алтае: тишину, чистоту и независимость. Я много раз пытался основать свой прочный скит в Сибири, но все не удавалось. Где только я не строил своих хижин! Когда мне было двадцать лет - я уже строил на Белачаге под Семипалатинском. Еще там мечтал о ряде скамеек под открытым небом: вот, мол, придут молодые пахари-соседи, а я им почитаю что-нибудь "о лучшей жизни". Потом строил в Семитавских горах, на золотых приисках в Казахском Крае. Строил близ Усть-Каменогорска - шестиугольную юрту у родника. Молодой этнограф Алексей Белослюдов потом уплавил ее в Семипалатинск... Потом строил в Колыванском Заводе - есть чудесное такое место на Алтае. Помню - снял в аренду десятину земли на Белом озере, построил юрту и в какой-то сказочной полудремоте жил там лето. Неописуема там красота лазури неба, Белого озера, Синюхи, Тигерецкого Белка и дальних гор. Война помешала построить что-нибудь на Белом озере. За то во время войны на Карпатах, на левом берегу речки Пиркулап (Чуть не Помпераг!) вместе с солдатами построили мы маленькую деревеньку. Потом, после войны, построил домик из камня и цемента в Крыму, на Ливадийской слободке. Еще в Париже получил от собрата Вс. Иванова извещение, что на месте домика он нашел два шампиньона... А я и во Франции не унимался. В том же году начал строить в Провансе. Теперь там, говорят, образовалась небольшая русская колония. Затем в Германии, в Висбадене, если не строил, то чинил готовый. Там был уже большой, уединенный, на горе, с балкона его видна была долина Рейна...
И вот - Америка...
Помню, была Страстная Суббота, 18 Апреля 1925 года, когда я стал твердою ногой на кусок дикой, но теплой земли в штате Коннектикут. Да, это было: не чувство собственности, а чувство твердого шага и независимости пережил я в тот час. "Вот здесь, наконец, сколочу из простых досок прочный и большой письменный стол и буду писать упрямо, независимо и долго". А в полдень на Пасху, в сетке мягкого весеннего дождя, среди березок, выбрал полянку для хижины. Забивая первый колышек, помню, обратился к Востоку и вместо молитвы крепко подумал:
- "Да, будет здесь, в Америке, Сибирский скит!".
Знал, что именно отсюда укочую на Алтай, на котором пора строить что-нибудь огромное, из яшмы и гранита - на многие века.
Пока же выстроил избушку смешную, кукольную, но такую милую среди берез, дубов и кипарисов. Никогда не забуду ее материнской ласки. Недаром ласточка немедленно свила под ее крышей свое гнездышко.
И было лето сказочно-счастливое и плодотворное в труде.
Зори утренние, полдни золотые, зори вечерние, пряный дым костра, песни без слов, ветер ласковый, дожди и громы освежающие, - четыре месяца любимого труда в этих условиях. Да, это была радость. И казалось, что так просто и легко можно этого достигнуть каждому.
Не отрицаю: это стремление к уединению - эгоистично. И раньше уходил от людей, когда гордыня понуждала и нищету считать богатством. Воображал, что ухожу для подвига, а на самом деле оказалось - для полезных испытаний. Надо сказать правду - даже в самые трудные минуты подвига люди творят прежде всего свое Я. Им хочется творить что-то хорошее потому, что от этого им самим хорошо.
Так и вышло со мной. Ушел от народа своего в далекие края, а живу мечтой о его же лучшем будущем. Потому что от него, от его лучшего бытия унес свечку святого огонька - мечту о лучшем даре многоскорбной правды исторической; унес надежду о великом будущем великого народа, давшего много подвижников. И потому мне всюду хорошо.
Вот сижу в глуши американских дебрей и берегу драгоценный дар народа своего, как лучшее зерно, которое хочу взлелеять в думах и в труде уединенном и возвратить родине в созревшем колосе, во много крат умноженное, с благодарностью добросовестного должника. Что же тут несбыточного или плохого?
Однако, пусть нас не смущает и не раздражает вся правдивость жизненных условий. Действительная жизнь груба, законы борьбы за лучшие зерна суровы, а лучшие зерна часто удобряются навозом.
Порицать можно все, хотя в этом никогда не было ни смысла, ни надобности. Но отрицать то, чего мы хорошо не знаем, - просто не практично и даже часто пагубно.
В сущности мы многого не знаем. Мы ничего не знаем. Какую ужасную нищету и ограниченность несет в себе наше познание! Для невежды не существует даже то, что он видит своими глазами. Для незнающего даже беспредельность Вселенной кажется сплошною мертвой пустыней. Тогда как знающий даже в дождевой капле видит отражение всего Мироздания. Говорю это себе в укор и в назидание.
Несколько лет возил с собой одну маленькую книжечку. Не удавалось или не хотелось прочитать. Перед поездкой в Америку, для облегчения багажа, хотел неразрезанной выбросить. Потом случайно (Случайно ли?) положил поближе и на пароходе прочитал... И тогда узнал, что все случившееся до сих пор: рождение, нищета, борьба с невежеством, скитание, война и поездка в Америку - все случилось только для того, чтобы прочесть вот эту книжечку. В ней оказалось откровение, которого искал долгие годы и после которого ясен и чудесен стал мир.
Смею ли отрицать то, чего не знаю? Но могу ли сказать "знаю", когда знаю только малую частицу необходимого?
Когда сегодня получил и прочел ряд новых писем от вас, и от других, закинутых в разные страны соотечественников, то даже голова разболелась: так все они полны уныния и жалоб и несправедливых порицаний.
И вот решил написать не только к вам, близким мне по духу людям, но и к тем, далеким, которые инако мыслят.
Подумайте: сейчас весна. На всей земле весна!.. Какое молодое, радостное слово. Казалось бы так просто утвердить в сердцах и разуме всех людей, что первое несметное богатство и лекарство от всех болезней, от духовных и физических - есть Радость Бытия. Пределы ее царства безграничны и источники ее животворящей силы неисчерпаемы. Радость Бытия - это такая магическая движущая сила, что если бы люди могли как можно чаще прибегать к этому источнику, - вся жизнь преобразилась бы на наших глазах.
Давайте же рассудим здраво и правдиво: в чем помеха этой радости?
Человек покорил зверя, победил природу, завоевал воздух, овладел многими тайнами. Он построил чудо города и чудо-машины, он создал сказочные украшения и "царские" удобства для своей жизни. Огнем и кровью революций он ныне побеждает классовую рознь и материальное неравенство. Из раба природы он скоро станет ее владыкой. Из раба капитала он становится его победителем.
Но почему же все-таки, среди бесчисленных живущих в наши дни людей нет воистину счастливых?
Почему из глаз каждого прохожего струится усталость, жалоба на жизнь и мольба о счастье?
Почему даже за улыбкой богачей и юношей прячется отчаяние и задушевный крик о помощи?
Не потому ли, что, овладевши всеми земными благами, человек растратил свое лучшее сокровище: это самое сознание своего бытия. Не потому ли проглядел он в борьбе за жизнь самое главное - совершенствование своего сознания, что не знает, что сознание есть могущественнейшая сила. Не потому ли он несчастен, что, победивши все вокруг себя, он не только не победил, но еще более раздражил в себе ужаснейшего зверя - имя ему: невежество!
О! - вы вероятно видели эти полу стеклянные глаза людей, в которых свет настоящего сознания задернут дымкой скептицизма или тупости. Такие глаза можно сравнить с остеклелыми глазами диких, пьяных или на смерть перепуганных людей. Ни те, ни другие, ни третьи никогда не увидят улыбок радости в самых простых явлениях жизни. Между тем вот здесь, в глухом лесу, среди тихо шепчущих берез и дубов, в глазах даже таких людей могут появиться огоньки наивной радости.
О, да! Для радости нужна наивность - младшая сестра простоты и доверчивости.
Вот почему я так упорно защищаю мысль о лечении психического извращения уединением в природе. Озлобление и уничижительная критика тех лиц, о которых вы пишите, есть несомненный результат психической усталости. Надо отнестись к ним человечнее и как-нибудь помочь им хотя бы немного пожить наедине с собой в природе. И чем первобытнее будут условия их жизни, тем для них полезнее. Мне совестно их осуждать. Настолько, несмотря на всю внешнюю убогость моей жизни здесь, я чувствую себя богатым и счастливым по сравнению с ними. Трудно передать вам это чувство одиночества перед лицом полупустынной тишины.
Тихо улыбаются мне дни и ночи и снова под ногами теплая, шершавая земля, а белые березы движутся вокруг, толпой и одиночками, и кипарисы, как колонны подпирают синеву небесную. (Это правда: у нас березы и кипарисы растут рядом). И звезды по ночам, как в детстве, яркие, давно знакомые, все те же, что на Родине. Вон Большая Медведица, также опрокинутая на Северо-запад, а вот Полярная Звезда прямо над головой. Как близко где-то тут Алтай!.. Ну, что же я еще могу сказать вам? Хочется молчать, не хочется ни о чем здесь даже думать. Эти звезды - их так много, - они уже тысячелетиями все продумали. Спокойнее, увереннее их никто ничего не может думать.
Так чудесно раствориться и потерять себя в серебряной пыли звездных лучей. И так странно, странно, что под этим небом и на этой земле люди могут так страдать и жаловаться...
* * *
P. S. Перечитал сейчас написанное вам и чувствую, что это не то, что следовало написать. Я, признаться, не хотел обременять вас материализмом и какими-либо более практическими соображениями. Но если бы вы спросили - почему я и здешнюю тишину не прочь нарушить суетой строительства, то я вам отвечу: потому что тишина ведь хороша для дум о жизни, а жизнь - борьба, движение, сплошное непокорство перед "авось и небось". А строительство - особого рода бунтарство против пагубного руко-опускательства, хотя бездействие называется красивым словом: созерцание. Созерцание - только отдых, накопляющий энергию. После него так хочется делать, делать, делать.
Сейчас я вспомнил остроумнейшую французскую сказочку, которую мне как-то рассказал в Париже мой друг мосье Дюготье.
Жили-были две лягушки: одна была пессимистка, а другая - оптимистка. Но, конечно, как и у людей бывает, пессимист или оптимист, а кушать надо.
Вот пошли они на промысел за пищей. Вот пошли они на промысел за пищей. Нашли кувшин молока, с большими трудностями изловчились в него влезть. Но, напившись молока, никак не могли вылезти обратно. И стали погибать. Пессимистка считала себя очень дальновидной и сразу решила, что спасения нет. Тогда, не растрачивая напрасно сил на спасение, она покорно пошла ко дну. Оптимистка же стала из всех сил барахтаться и не сдавалась. И так долго и упорно барахталась, что из молока сбила комок масла и на этом масле, наконец, спаслась от гибели...
Так вот, если хотите знать, я не только решил барахтаться, но и призываю к тому же всех, кто способен радоваться в труде. И цели у меня при этом эгоистические. Если сопутствующие мне будут с таким же упорством барахтаться, то спасительный ком масла будет сбит вдвое быстрее и стало быть часть наших сил вдвое сбережется.
Надеюсь, что среди вас нет безнадежных пессимистов и приведенная мною сказочка никого не разобидит.