Октябрь, 1926.
Друзья мои!
Хотелось бы сказать все сразу, коротко и все самое необходимое. Но как сказать все проще и сильнее, чтобы в слове была истинная помощь?
Прошло более полугода с тех пор, как я писал вам о первых днях моего счастливого отшельничества здесь на Помпераге. Каждый день хотел писать, но каждый мой час пребывания здесь был так полон, так изнурительно обременен физической работой, что даже близкие мои, знающие цели моего труда, часто говорили:
-- Свечу нельзя жечь с двух концов. Пощадите себя!
Я не отвечал не только вам. Месяцами не садился за любимую рукопись. Внешне огрубел, рабочий костюм часто порван, грязен и вид мой был почти убог рядом с элегантными гостями, изредка навещавшими мой скит. Я очень похудел, осунулся, но сам не знаю, откуда во мне столько легкости и молодости? Я не хожу, а бегаю, иногда вприпрыжку... Я поднимаю и ношу огромные камни, по пяти часов подряд могу огромным молотом разбивать упрямую скалу, прокладывать путь для автомобилей в таких местах, где еще вчера могли ходить лишь звери. Я упорно преодолеваю множество препятствий, чтобы создать своим трудом, и, думаю, и духом -- прежде всего независимость, а если мне удастся, то и средства для того любимого дела, которым живу -- для возможности воплощать красивые идеи в действия. Именно здесь в Америке я понял, что все технические средства и даже власть должна быть по возможности в руках людей мысли и духа, способных к творческому созиданию. Бедность же, ежели она не величава, как бедность Христовых апостолов, я называю матерью пороков. Во всяком случае, она тормозит развитие сознания. Особенно ненавижу босячество!
На этот раз хочу вам написать не о прелестях природы и не о радостях лесного пустынножительства, а о том, что больше всего вас волнует в данную минуту: о создании хоть какого-нибудь материального благополучия там, где вы находитесь...
прежде всего не надо ставить ваше благополучие в зависимость ни от того, что вы томитесь в беспросветной бедности на родине, ни от того, что вы лишены родины и находитесь в рассеянии по белу свету.
Кроме ваших, я продолжаю получать множество писем, восторженных и жалобных, умоляющих и обвинительных.
"Хорошо вам говорить о самопомощи, когда вам помогли другие!"
-- пишет мне какой-то аноним из Франции.
"Вам легко проповедовать любовь к природе, когда вы сделались помещиком в Америке",
-- звучит усталый голос из Самары.
"Испытали бы вы нашу участь -- участь слуг у негритосов!"
-- доносится, как стон, из Эфиопии.
"Слова, слова, слова!"
-- саркастически восклицает во всем обманутый корреспондент с солнечного острова Крита.
Не перечесть печальных и трогательных образов о терпении и о безнадежном будущем многих людей искусства, науки и литературы. И почти все они вздыхают об одном:
-- "Где же люди, которые бы оценили наши труды и достижения хотя бы лептою Евангельской Вдовицы? Где, кому нужны те идеалы, за которые мы отдали все наши силы?..
-- Если голодает сам Бальмонт и никому не нужны даже его бессмертные цветы поэзии, то где же мне, неизвестному?.."
-- скорбно жалуется молодой поэт.
-- "Скажите, неужели там, в Америке, нет ни одного порядочного богача?.. Ну, что им стоит -- выдать нам хотя бы по сто долларов. Ведь при здешнем курсе валюты -- это нам на целые полгода жизни -- целой группе художников. Подумайте!"
И вот я думаю. Искренно и добросовестно думаю о том:
Можно ли кому-либо одному взять на себя ответственность обо всех подумать, всякого понять и если не помочь, то хоть согреть каким-то задушевным словом?
И первым напрашивается для всех один ответ:
-- Всякий из вас богат по-своему и всякий может лишь в самом себе открыть и широко использовать свою Америку.
Я знаю: много ядовитых стрел и ненужных болей добровольно я приму в себя, говоря это. Но именно этими болями, как железными гвоздями я скрепляю мой мост к сердцам тех из вас, которые горят желанием работать. Не "устраиваться", а работать. Не "служить", а быть необходимым. Эти и из простого совета сделают капитал. А те, с потухшим сознанием, и из посланной материальной помощи сотворят лишь пыль пересудов:
"Не мог, де, прислать больше... Как нищим подал... А туда же -- помощь, помощь!".
Уже по этим брезгливым словам вы можете судить о былых степенях и о положении этих людей. Их очень жаль, но помочь им ничем нельзя. Но тем, кто трудится, хотя бы набивает папиросы или моет посуду в ресторане, или, в пятьдесят с лишним лет, заново накапливает мускулы на фабрике, -- таким помочь легко -- им нужно вовремя шепнуть лишь слово одобрения или мимоходом показать на собственные мозоли и ушибы. У них, даже у семидесятилетних есть все основания творить и радоваться. Только бы не погасала искорка надежды: для чего работать? Я знаю здесь шестидесятилетнего, бывшего большого генерала. У него где-то под Москвою внучка подрастает.
"Оставил шестилетней, а теперь прислала карточку -- невестища, а почти голая, бесстыдница. В какой-то там физкультуре не то служит, не то учится. И не стыдится, дурища, так прямо без ятей и пишет: 'Состою в комсомоле'... Так вот для этой самой, прости Господи, безштанницы сам придумал для себя новую фамилию и выучился большевистскому правописанию"...
На фабрике работает по укладке бисквитов, накопил тяжелым трудом и одинокой бережливостью двести долларов...
"Пришлось более года Нинуську -- внучку-то -- упрашивать, чтобы написала, как и через кого послать ей деньжонок? Ни за что, видите ли, не хотела принимать "белогвардейских" долларов. Даже на письма не отвечала. И вот, наконец, недавно милостиво соблаговолила",
-- ворчливо жаловался генерал на внучку. И видно было, что ужасно счастлив, что комсомолка разрешила прислать на первое девичье платье.
-- "И физкультуру-то выдумали, потому что обносились, дьяволята... Голые ходят".
Помолодел старик и набрался храбрости шепнуть такое:
"Хочу перешагнуть через все препятствия. Умереть хочу в России".
Раньше, когда комсомолка не отвечала на письма, Америка не нравилась и была во всем виновата, а теперь -- Америка прекрасная страна. -- "Начал сверх урочные прихватывать по вечерам". Деньги копит, чтобы в Россию, до этой самой семнадцатилетней комсомолки доехать. Своеобразная мечта, а все-таки согревает куда как лучше, нежели злорадная мечта о мщении.
Есть две неисправимо-несчастных категории людей -- одна, очень сильная это так -- это так называемые "едаки", у которых, по выражению одного знаменитого русского артиста, развиты лишь две части: рот и чрево, чтобы только пожирать все и переваривать. И другая -- люди, живущие прошлым.
Поэтому нам нужно прежде всего установить для самих себя: кто мы? Если мы люди, желающие "устроиться", "служить", и горение приносить какую-либо пользу нам не ведомо -- значит, надо быть готовым к тому, что новый мир нас не пощадит. Если мы люди, гордо доказывающие наши былые заслуги и потому отстраняющие тяжкий труд современного грозного часа -- увы, мы сами себя исключаем из среды живых и радующихся. Это не то что "работающий да не ест", это гораздо беспощаднее: "даже и работающий без светоносного горения будет отстранен от трапезы духа и огонь радости не согреет его".
Против этого нарождающегося закона справедливости ничего нельзя поделать и очень хорошо, что справедливость такова: даже по глазам вашим увидит всякий работодатель -- приносите вы ему или хотите унести от него. И не слова, а действия доказывают качество.
Уж по тому, кто и как примет эту справедливость, он сам может судить, годится ли для подвига новой жизни или сам себя исключает из списка достигающих. Если же не произнесет этих слов суровых -- сам себя отрицает, сам отстраняет от себя помощь -- ибо истинная помощь в качестве собственного разумения.
И что того, что кто-то нам посочувствует и будет непрестанно о нас думать и вздыхать? Ведь человек, носитель божьего сосуда -- духа разума -- есть тот объект для лучших радостей, который разумеет слово и для которого издревле в слове был Бог и Бог был словом. И если он не почует, из каких источников и побуждений ему говорят сурово, если сам не сможет помочь себе, то должен хотя бы сравнить свое положение с теми, кто находится в положении во сто крат худшем.
Почему я беру на себя дерзость написать вам эти строки, и не только вам, но и всем, сущим на Родине и вне ее, на безвестной суше и в море далече, русским и не русским людям, разумеющим русское слово? А вот почему?